10.06.2021 / 07:46

Нет права на жалость: особенности псовой охоты

Охота

herbert2512/https://pixabay.com/

Охота

herbert2512/https://pixabay.com/

Игорь Ситников поделился воспоминаниями об охоте на Дону.

Псовая охота многообразна и заключается в травле дикого зверя собаками разных охотничьих пород. Традиционно воспринимается как верховая конная охота. Автор не претендует на хрестоматийную, энциклопедическую ценность материала, а старается художественно передать свое восприятие этой древней, исчезающей сегодня российской забавы. Это путешествие еще и во времени.

Вступление

Утро. Раннее воскресное морозное утро декабря. Середина 80-х прошлого столетия. Зябкая свежесть саманной хаты и еле уловимый запах прогоревшего угля из остывшей за ночь старой печки.

Спокойное сопение древней хозяйки за стенкой, белой хуторской колдуньи Анны Тимофеевны Лохмановой, бабки Лохманши по-здешнему. И голос ее, высокий и резкий спросонья.

— Игорьек, — это она так меня зовет на свой старушечий лад. — Игорьек, ты чего рано так?

— Да на охоту я сегодня. Спите Анна Тимофеевна. Вечером приду.

Знакомство

Хромовые сапоги, суконные бриджи, черный, крытый плотной материей овчинный полушубок, сшитая на заказ светло-серая папаха. Такой наряд уместен для восточной задонской степи. Для первой в моей жизни верховой псовой охоты.

За ночь нападало снега. Ветра не было, и от хуторской околицы до конюшни, где стоит мой конь, протянулась белая, совершенная, абсолютная в своей чистоте и нетронутости гладь. Ночной конюх открывает скрипучую половинку ворот. Радуясь живой душе, он весело здоровается, потом, по-хорошему завидуя, заговаривает о предстоящей охоте. Мой конь в сумраке денника доедает оставшийся ячмень из деревянной угловой кормушки и недовольно отмахивает затылком протянутый к его морде недоуздок.

Его зовут Зигзаг. Он чистопородный дончак. Темно-рыжий, с широкой белой «проточиной» по храпу, «на три белоногий», как конники коротко говорят о белых отметинах, «носках» или «чулочках» на лошадиных ногах. Крепкой стати, резвый, плотно сбитый скакун. Щетка и скребница в моих руках привычными звуками чистки аккомпанируют голосу конюха. Он стоит в проходе, покуривая, удовлетворенно наблюдая за моим умением. Травит свои байки.

Накидываю казачье седло. В длительных переходах оно удобнее спортивных седел и лучше подходит для охоты. Пора ехать. Еще 3 километра добираться по степи до заводских конюшен на центральной усадьбе. Там место сбора.

Борзые

Мы пьем красное вино в теплом амуничнике, в окружении висящей на стенах упряжи. Южные хортые борзые нетерпеливо просовывают в приоткрытую дверь свои хищные, вытянутые головы. Влажные бусины собачьих глаз недоуменно упрекают нас. Торопят, не дают засидеться. Они молча, настойчиво напоминают о необычной важности сегодняшнего дня.

Глупый молоденький дворовый кобелек, коротконогий и большеголовый, увязывается за высокой борзой сукой, наивно пытаясь засунуть ей под хвост любопытную пуговку своего носа. Две серые длинноногие тени, отделившись от своры, бесшумным конвоем устремляются за ним по проходу в стылую темноту конюшенного манежа. Ничего не слышно, но через несколько минут дежурный конюх, случайно наткнувшись, поднимает с пересыпанного опилками глинобитного пола безжизненную тушку кобелька и, ругаясь на обстоятельства, с сожалением выбрасывает ее на навозную кучу.

Предчувствие охоты будит в борзых хладнокровный инстинкт убийства, всегда чутко дремлющий в представителях древнейшей собачьей касты. Но инстинкт этот касается только четвероногих тварей. Никогда на моей памяти борзая первой не набрасывалась на человека. Хортые сильны, поджары, изящны, всегда свободны и не терпят привязи. Вольно живут, облюбовав для пристанища сенники на хозяйских подворьях. Они молчаливы, эти собаки.

Лай на верховой охоте предупредит, спугнет зверя. Поэтому борзые не лают. Прикончив зверя, переломав ему хребет и шею, не испортив шкуру, собаки ложатся рядом со своей добычей, поджидая хозяина, набираясь сил для следующего смертельного броска. Опытные борзые, поспевая к зверю в паре, обычно берут его броском в горло и крестец. Они не режут добычу, как волки, оставляя страшные рваные раны, а обездвиживают жертву, парализуя и лишая ее воздуха. Часто охотнику приходится самому добивать трофей, прежде чем приторочить его к седлу.

Внутреннее независимое достоинство борзых собак отличает их от других охотничьих пород. Они не суетятся, не скулят в азарте, не требуют к себе лишнего внимания. В борзой своре нет сутолоки или шума, есть незаметное, готовое к прыжку чуткое ожидание.

Внезапно по неизвестному для меня молчаливому сигналу начинается выезд. Хлопают двери денников, звенят стремена о дверные косяки, фыркают, оступаясь в проходах, застоявшиеся кони. Подтягиваю подпруги и сажусь в седло. Пригнувшись под сводом ворот, натягивая шерстяные перчатки, выезжаю из конюшни последним. У меня еще нет своих собак, но это не печалит меня. Я, как единственный в целом мире зритель, могу из первого ряда наблюдать редкую, всплывшую белым миражом, окутанную вековой тайной картину.

Скачка

Заяц

MabelAmber /https://pixabay.com/

Заяц

MabelAmber /https://pixabay.com/

Ничего не происходит. Растянувшись цепью, мы шагом движемся по полю, где с раннего утра уже появились на пушистом снегу непонятные для меня следы невидимых жителей этого мира.

Собаки не интересуются следами. Острое зрение — это их главный инструмент определения цели. Хортые спокойно идут промеж лошадей, а иногда и вслед за ними. Всадники, разобравшись парами, тихо переговариваясь, едут, опустив поводья. Кони, перестав соперничать на старте так и не начавшейся скачки, спокойно разгребают ногами снежное покрывало.

Это происходит внезапно. Чуть впереди перед нами, на белой глади, вдруг взвивается снежный фонтанчик, и из-под него суматошным наметом размашистых, частых, как пулеметная очередь, движений вырывается и стремительно удаляется от нас крупный серый заяц.

Мимо бесшумно проносятся собаки, я вижу их тела, ударными волнами разгоняющиеся в беге. В замедленном ритме начала еще можно разглядеть и понять грацию этого совершенного, древнего как мир, захватывающего танца под названием погоня. Очнувшись последними, люди еще не знают, что делать. Все уже происходит без нашего участия, и мы пока просто вычеркнуты из этого события неожиданностью внезапного рывка.

— Ну! Чего стоим?! Этот крик приводит в себя охотников и мгновенно заводит вечный двигатель азарта. Кони понимают седоков еще до того, как подобраны поводья и сжаты шенкеля. Они тоже бойцы, эти кони. Кровное чувство первенства закрепляли в них люди, выбирая лучших скакунов в диких степных охотах, в своих беспощадных конных битвах прошлых столетий и позже, в стремительных скаковых испытаниях. Этот зов крови не дает породной лошади покоя. В каждой скачке она, пока есть силы, стремится стать первой.

Я пропускаю общий старт, взяв на себя повод, не от нерешительности, а от неясного, появившегося вдруг желания видеть все сразу, со стороны понять, разгадать охватившее нас всех событие. Зигзаг не может простить мне промедления. Он приседает на задних ногах. Переступая вправо и влево, старается выйти из-под власти стальных удил. Я чувствую под собой вибрирующую силу его мышц и даю ему волю. Стать зрителем — пустая затея. Скачка захватывает сразу и до предела. Дыхание моего коня — мое дыхание. Стук его сердца отдается толчками в моих ушах, звучит частым, стройным барабанным боем, исполняя под духовой аккомпанемент ветра и сигнал кавалерийской атаки. Зигзаг вырывает скачку. Пригнувшись к конской шее, впереди, за его загривком и прижатыми ушами, я вижу погоню и сливаюсь с ней.

Серый заяц заполошно, размашистыми саженками прыжков стелется по степи, отмеряя, вытягивая, продлевая до отказа срок своей жизни. Взрослая борзая сука неотвратимо, как судьба, идет за ним и ведет за собой свору. Зверек начинает уставать, и, чувствуя его слабость, два молодых кобеля становятся справа и слева от суки, вытягиваясь фронтом в короткую цепь, готовясь к заключительному маневру. В последнем отчаянном порыве жертва уходит в сторону, на крутой вираж, пытаясь сбить собак, заставить их промахнуться и потерять скорость. Но старая сука не ошибается и идет следом, а черно-пегий кобель, летящий справа, делает рывок наперерез…

— Ай, ай, ай, ай, — пронзительно и громко взлетает вдруг над степью тоскливый детский плач. Впервые я слышу, как жалобно кричит заяц, прощаясь с жизнью.

Этот почти человеческий крик поражает меня, но не успевает остановить, потому что сейчас я сам нахожусь в полной власти охоты и подчинен ей словно неотделимая часть животного организма. Я не властен над собой и начисто лишен права жалости, так же как эти вот борзые.

Все кончено. Снежная пыль. Клубок собачьих тел, остановившись, разбивается на части. Серая заячья тушка перестает биться в зубах молодого кобеля и старой суки. Сука не встает со снега, отдыхая. А кобель замирает рядом, гордо и независимо подставив под ветер острую морду. Остальная свора, потеряв интерес к погоне, расходится недалеко вокруг.

Пауза

Мы едем по степи дальше. Берем еще пару зайцев. На полпути оставляем дичь у жены одного из охотников, заехав к нему на точку. Точка — это островок жизни в степи, где при табуне голов в 100 донских маток, содержащемся в крытой конюшне с просторным, огороженным хворостом базом, живут в саманном домике на двух хозяев обычно две рабочие семьи табунщиков. Женщина забирает тушки и весело обещает нам обед. Перебравшись через глубокую и длинную, перерезавшую степь пополам балку, решаем пройти.